Бесплатонница — «Сокровенный человек» Романа Либерова
Евгений Авраменко рассказывает о вышедшем фильме «Сокровенный человек». Данная работа специализирующегося на писательских судьбах документалиста Романа Либерова посвящена Андрею Платонову.
Роман Либеров выпустил еще один фильм о писателе советской эпохи. Сюжетной основой стала биография, поданная в характерной для Либерова коллажной технике: игровые эпизоды чередуются с документальной съемкой, анимация — с театром предметов и теней, визуальный ряд прошит компьютерной графикой, на него наложены голоса, мелодии, песни… На этот раз (после Олеши и Довлатова, Ильфа и Петрова, Бродского и Мандельштама) героем стал Андрей Платонов, гениальный писатель XX века, изученный вдоль и поперек, но так и не разгаданный.
Его письмо — материя совершенно особая, быть созвучным его мировосприятию, его интонации и не уйти в штампы — сложно. Художник Светлана Филиппова, иллюстрировавшая «Чевенгур», точно заметила в одном интервью: «Прочитав Платонова, иллюстратор немеет. Слова уходят от него, что можно сказать? Все, что ни скажешь, кажется пошлостью».
Фильм, понятно, не иллюстрация, но оттого еще сложнее, особенно когда кино возникает и работает на стыке разных техник. Режиссер объединил усилия многих соавторов. Анимацию делали Николай Лихтенфельд, Иван Костюрин и Юра Богуславский, причем она представлена разными видами, есть и глиняные сцены. Так решено письмо Платонова жене — о том, как он проснулся ночью и увидел самого себя, сидящего за столом и пишущего, «причем то я, которое писало, ни разу не подняло головы и я не увидел у него своих слез»; глина таинственный материал, отсылающий к легенде о големе. Великолепные теневые сцены сделал петербургский кукольный театр «КУКФО». Силуэты стилизованы под древнеегипетские и под соцреалистические росписи одновременно: Сталин с Лениным — гигантские на фоне подданных, напоминающих древних рабов — выглядят как модернизированные фараоны, Сталин, держащий серп и молот, оборачивается египетским божеством смерти. Компьютерной графикой занимались Роман Сивожелезов (он же оператор) и Александр Минаев. Оформлением глав — Маша Плотникова, создавшая отдельное панно на каждый «день творения». Жизнь Платонова, начиная с 25 октября 1917 года, делится на «дни», каждый из которых включает несколько лет новой эры (допустим, день 2 — это 1 — 4 г. н. э., он же 1918-1921). Всего глав семь — это время творения нового мира и, возможно, «сокровенного человека».
Эти слагаемые могли бы стать основой выразительной миниатюры, но Либеров снял полный метр. Труд, вложенный в картину за пять лет съемок, вызывает уважение, как и охват материала, но сказать, что эти слагаемые объединились в интересное напряженное действие, нельзя: фильм порой провисает по ритму, местами затянут. Хотя дело, безусловно, не в этом — в наличии все ассоциации, возникающие при упоминании писателя, вся его атрибутика. Художественные урбанистические пейзажи и натурные съемки Черноземья, родины писателя. Медведь-молотобоец в анимации и корова, снятая оператором. Трубы, русское поле, дети, взывающие к Сталину. Платонов потрудился на ниве электрификации, и куда без «лампочки Ильича» в кадре? А какой Платонов без железной дороги? — вот и она. Рельсы, локомотив и старичок-механик, сетующий, что молодое поколение гайку по имени не знает. Но чем дальше, тем больше кажется, что здесь нет Платонова. Не возникает узнавания его поэтики. Есть довольно абстрактный человек в тяжелых жизненных обстоятельствах.
На контрасте с анимацией и театром теней игровые эпизоды смотрятся уязвимо, они поверхностны. Возникает ощущение «надерганности» из разных произведений (не фрагментарности, а именно «надерганности»). Не тот это случай, когда часть «помнит» целое. Игровые сцены напоминают «живые картины» по трудам великого писателя во время лекции о нем. Как бы платоновские персонажи говорят нарочито странными голосами, не размыкая уст (озвучание было отдельно). «Врывающиеся» в фильм песни «Гражданской обороны» звучат сильно: порой как горький комментарий («Русское поле экспериментов» — под силуэтную сцену расстрела недораскулаченных), порой как саднящее послесловие к устремлениям платоновской эпохи («…А перестройка все идет и идет по плану…»). Но когда пропевается что-то записанное для фильма — строчка из советской песни или из самого Платонова, — то непременно с формалистичным вывертом. Мне хотелось избежать цитирования Бродского, чье послесловие к «Котловану» поминается почти всегда в разговорах о Платонове, но все же перефразирую один пассаж: режиссер не подчинил себя языку писателя, а занялся стилистическими кружевами.
В Платонове нет нарочитости. Его странность речи (так называемое «косноязычие») глубоко органична, подлинна, и этим пленяет. А игровые сцены фильма отдают фальшью интонации. Исключение — голос, который соотносится с самим Платоновым. Он присутствует в фильме именно голосом (слава Богу, никто не изображает писателя в кадре), голосом, вызывающим доверие своей тихой уверенностью, голосом, по тембру напоминающим Сокурова (когда он говорит за кадром в своих фильмах), голосом, отъединенным от других голосов. Одиноким голосом человека.
Смысловой стержень фильма — в несоответствии того, с чего начиналась революция и чем она обернулась. Чем же была она для Платонова, неподдельного пролетария и представителя того поколения, чья вера в идеалы 1917 года по истовости сопоставима с верой первых христиан? Платонов потому и высказывался в адрес новой власти с такой простодушной смелостью: он не мог притворяться, играть в игры. В знаменитом «по мошонке Исуса Христа, по ребру богородицы и по всему христианскому поколению — пли!» из «Чевенгура» — ведь тоже неподдельная романтика, а в фильме это выкрикивается таким противным голосом, что красные воспринимаются как гопники с окраины и вызывают исключительно антипатию. Здесь нет платоновского парадоксального сочетания трагизма, лиричности и странного юмора. Одномерно шаржевы голоса Горького и Сталина. Последний где-то за кадром, комментируя повесть «Впрок», говорит с интонацией из детской страшилки.
Платонов, который был беззаветно предан революционным идеалам юности, фигура трагическая. Но в фильме он скорее мелодраматический страдалец: в ворохе образов, ассоциаций, цитат, которые вываливаются на тебя, сознание цепляется за острые жизненные ситуации: разлука с женой, арест сына, смерть сына, болезнь…
Конечно, поднят огромный пласт материалов. Прекрасно, что большое внимание уделяется раннему творчеству писателя, что он представлен не только как прозаик, но еще как поэт и драматург. С его пьесами, кстати, современная сцена не сказать что подружилась, на всю Россию всего несколько хороших спектаклей, скорее в формате исключения. Хотя вот странно: когда видишь обескураженно бредущего чиновника — актер Тимофей Трибунцев, — и внутренним монологом звучит пересказ незавершенной платоновской пьесы «Ноев ковчег» (на горе Арарат устраивается религиозный конгресс, в котором участвуют… и перечисляются выразительные типажи), то вспоминаешь как раз новейшую драму, какую-нибудь «Иранскую конференцию» Ивана Вырыпаева.
В фильме использованы и записные книжки Платонова, и документы, например, доносы на него. Порой режиссер скрупулезно освобождает платоновский текст от цензурных правок, возвращая ему первозданную остроту, как в случае с «Епифанскими шлюзами», где главного героя, английского инженера Бертрана Перри, в финале казнит Петр, но как! — посредством палача-насильника, который управляется совсем без топора. И наряду с лубочной иллюстрацией этой сцены (русский мужик с бородой-лопатой, в кумачовой рубахе, в лаптях — и испуганный изящный Бертран) в кадре всплывает платоновская рукопись, и реплика дьячка — свидетеля этой странной жуткой казни озвучена в соответствии с автографом. «Такого не видал вовеки: пока лютостью не изойдет — входить страховито!», — это есть и в «канонической» версии, но там пропущено, например, «мужиками живет, а на баб никакого созерцания».
Визуальные образы, связанные с режимом, прямолинейны. Вначале человечки в стиле Малевича вставлены в советские звезды (компьютерная графика), а потом распяты на крестах: понятно, что деятели революции стали ее мучениками, «звездный» путь сменился «крестным». Или вот звучит письмо Платонова вождю — ходатайство за подростка-сына, сидящего в тюрьме как враг народа (зрителю, не осведомленному в биографии писателя, вряд ли будет понятно, что это за история и чем закончилась); и мы видим карту СССР, покрытую канальчиками, по которым идет кровь, и поступает она в центр — профиль Сталина, — вот уже полностью заливая его. Но ведь тема «Платонов и Сталин» объемнее, чем представленная режиссером оппозиция «страдающий писатель и кремлевский паук, упырь, вампир». Интересен как раз вопрос, здесь не раскрытый: почему Платонова все же не посадили, хотя эта вероятность годами висела над ним дамокловым мечом? Ведь высказывания Платонова не были «наверху» секретом (взять хотя бы цитируемое в фильме «вождем можно всегда стать, отпусти себе грузинские усы и говори речи»).
«День» 6-й, он же 24-28 г. н. э. или 1941-1945 посвящен, разумеется, Великой Отечественной, но через обращение к современности. Мы слышим слова Платонова, полные веры в русского солдата, в победу, а видим съемку нынешнего празднования Дня Победы, показанного как пошлый маскарад (включая детей в военной форме и ряженых Сталиных), сдобренный Росгвардией и надписью «На Берлин». Здесь еще парад с иконами, «Бессмертный полк» и надпись «Спасибо деду за победу», для пущего эффекта пропеваются стихи из рассказа «Броня»: «Жили-были люди, / Померли все люди. / Нарожались черви, / Стали черви люди». Я думаю, что сам Платонов взглянул бы на нашу действительность не только с болью, но и с улыбкой, и с нежностью, и с желанием это осмыслить. У него ведь было трагедийное понимание истории, а трагедия исконно диалектична, не делит на хороших и плохих (это не мелодрама). Трагедии интересны неразрешимые обстоятельства, которые не могут быть поняты плоско. Недаром у Платонова сатирическое соседствует с лирическим (что подметил Горький), и так сложно уловима грань между утопией и антиутопией (об этом пишет Алексей Варламов в биографии, изданной в серии «ЖЗЛ»). Недаром так сложно сказать, советский писатель Платонов или антисоветский, а спорам о его религиозности (при всей коммунистичности) нет конца. С этой точки зрения режиссер эстетически не только не соответствует Платонову, но действует противоположно — с прямотой Российской ассоциации пролетарских писателей.
Снимаю шляпу перед огромной исследовательской работой, проделанной режиссером, но Платонов все же был писателем интуиции и нутра. Это не заслонялось его начитанностью. Он не был книжником. А фильм книжный.
Источник: seance.ru