Обыкновенный Постмодернизм (postmodernism) wrote,
Обыкновенный Постмодернизм
postmodernism

Читаю книгу «Марта Квест» Дорис Лессинг

Читаю книгу «Марта Квест» Дорис Лессинг

Очень долго я шёл к чтению Дорис Лессинг. Впервые услышал о ней уже давно, лет двадцать назад, и в то время очень сильно хотел прочесть, но не могу найти, а позже, когда её книги стало легко и приобрести, и скачать, как-то интерес подпропал. Как оказалось зря. Сейчас читаю её роман «Марта Квест» и просто очарован языком, стилем, тонкой иронией. Голословным не буду, цитата (достаточно объёмная):

В 1935 году участок, где должен был строиться Спортивный клуб, являлся как бы пограничной зоной между старым кварталом колонистов с тенистыми улицами и обветшавшими домами старой архитектуры и пустынным вельдом. Забор, ограждавший участок, одной стороной выходил на Норс-авеню — улицу, название которой вот уже сколько лет употреблялось как имя нарицательное. «Эта девушка прямо с Норс-авеню», — мог одобрительно сказать о ком-нибудь Донаван. Здесь жили высшие чиновники, министры и даже премьер-министр. Теперь они из своих окон могли любоваться кортами и зданием клуба, которые виднелись за двойным рядом голубоватых стволов высоких деревьев. Здание клуба было выдержано в колониальном стиле, широко распространенном в Кейптауне, и отличалось благородством линий; над стенами, сложенными из темно-красного кирпича, плавно спускалась зеленая двускатная крыша, а веранда покоилась на стройных белых колоннах.

Корты, занимавшие несколько акров, в дождь походили на нежный изумруд, а в сухую погоду становились коричневато-серыми, несмотря на то что целая команда туземцев без конца поливала их из шлангов, расползавшихся, точно черные змеи, во всех направлениях.


Внутри клуба был огромный высокий зал с паркетным полом из темного дерева, удобными креслами и каминами в двух противоположных концах; раза два-три в неделю этот зал освобождали для танцев. По одну его сторону тянулись бары и ресторанные залы, а по другую, затерянная среди раздевалок, находилась маленькая комнатка, которую можно было использовать для игры в бридж. Однако, если каким-нибудь дамам приходило в голову устроиться здесь с намерением приятно провести за картами вечер, через некоторое время в дверь неизменно просовывалась вихрастая голова Бинки, и тоном, не терпящим возражений, юноша заявлял: «Предупреждаю: через десять минут здесь начнется заседание комиссии по теннису». Дело в том, что часов около четырех клуб, дотоле почти пустой, внезапно заполняла молодежь — юноши в белых фланелевых брюках и полосатых фуфайках и девушки в гимнастических костюмах или в коротких брюках и цветных дунгари; по коридорам начинали сновать официанты с подносами, уставленными стеклянными кружками, в которых пенилось золотистое пиво. На веранде было не пройти: десятки мужчин и женщин, сидя на перилах, болтали голыми, смуглыми, волосатыми ногами; глаза их следили не отрываясь за игрой в регби или хоккей — и в них можно было прочесть и одержимость болельщиков, и спокойное бесстрастие знатоков, и преданность друзей; время от времени над полем раздавались приглушенные расстоянием аплодисменты или крик: «Правильно, Джолли, молодец, старина!» Или кто-то вздыхал: «Бетти, Бетти, ты убьешь меня этим ударом» — и какой-нибудь разволновавшийся юнец падал навзничь на веранду, делая вид, что его ноги не держат, и вздыхая: «Эта крошка Бетти прикончит меня, говорю вам — она меня прикончит!» Он лежал, ожидая, пока кто-нибудь догадается подскочить к нему с кружкой пива; тогда он не торопясь садился, озабоченно поглядывая вокруг, чтобы выяснить, как приняли его «номер», и в оправдание себе говорил: «Ох уж эти ребята! А девушки! Ну просто не могу, они убьют меня!» И задумчиво принимался пить пиво под сочувственные смешки, а то и аплодисменты, со скромным видом хорошего актера, сознающего, что он отлично провел свою роль.

А среди всех этих групп, переходя от одной к другой, расхаживал Бинки, подобревший Бинки, беспечный и великодушный, небрежно одетый, распухший от пива, и его черные глаза зорко следили за тем, чтобы не было беспорядка или ссор. Заметив нужного ему человека, он останавливался и говорил тихонько: «Если у тебя есть свободная минутка, надо бы поговорить насчет душей». И молодой человек тотчас отходил с ним в сторонку, и они деловито и подробно, хоть и со снисходительным видом, обсуждали какой-нибудь жизненно важный вопрос. Или же Бинки прогуливался по веранде, раскланиваясь направо и налево, — ни дать ни взять бизнесмен, урвавший несколько свободных минут; а девушки, стремясь завладеть его вниманием, окликали его: «Хэлло, Бинки!» «Хэлло, детка!» — добродушно отзывался он, а иной раз и останавливался около какой-нибудь девушки, обнимал ее за талию и, придав своему лицу приличествующее случаю выражение человека, погибающего от отчаяния, говорил: «Ты убиваешь меня, детка, просто убиваешь. Скажи мне, кто твой кавалер, чтоб я мог убить его». Девушка покорялась его ухаживаниям с принятой в таких случаях материнской снисходительностью, остальные девушки хихикали, польщенные вниманием, которое он уделил одной из них, а в ее лице — как бы им всем. Но даже вздыхая и увиваясь вокруг своей дамы, Бинки зорко следил за тем, что происходит вокруг: не требуется ли где его внимание. Внезапно он выпрямлялся, слегка похлопывал девушку по плечу, как бы говоря: «Ну ладно, на сегодня хватит с тебя», и неторопливо направлялся к другой группе, чтобы выяснить, почему здесь не пьют и целых полчаса сидят над одной и той же кружкой. Этак клуб мигом обанкротится, если каждый будет вести себя, как ему вздумается. «Вы что это отстаете?» — озабоченно спрашивал он. И тотчас руки машинально тянулись за кружками. «Официант! — кричал Бинки, величественно помахивая рукой. — Официант, сюда пива!»

Но клуб все-таки процветал. Хотя взносы и были невелики, почти все жители города моложе тридцати лет состояли его членами. Впрочем, если говорить начистоту, то посещали его даже те, кому уже было под шестьдесят, и, хотя случайному посетителю могло показаться, что здесь развлекается только молодежь, клуб пользовался такой славой, что нельзя было не бывать в нем. «Они там устраивают у себя встречу Нового года, — говорили эти представители старшего поколения. — Хотя бы из-за этого стоит вступить в члены их клуба. У них очень мило и не так шумно, как у „Макграта“».

Впрочем, в клубе было очень шумно — исключение составляла лишь та часть здания, которую первоначально предполагалось отвести для дам, играющих в бридж, и где сейчас устраивались балы — правда, для узкого круга. Крупные чиновники, солидные дельцы с женами и дочерьми сидели за большими столами, довольно благосклонно улыбались друг другу, а в полночь потихоньку исчезали, «пока молодежь не разошлась вовсю».

— Эй, вы там, хватит киснуть! — кричал Бинки. Или: — А ну, давайте дернем так, чтоб чертям стало тошно!

Это означало, что группам и парочкам предлагается объединиться всем вместе и с шумом и гамом пуститься в пляс. А Бинки стоял посреди орущей, топочущей толпы, весь потный, со съехавшим набок галстуком, размахивал пивной кружкой и кричал официантам, чтоб они поднесли пива джазистам, которые играли и улыбались, улыбались и играли, так что под конец им, должно быть, сводило от боли челюсти и руки; когда же в два часа ночи они, с улыбкой покачав головой, принимались укладывать свои инструменты в футляры, их мигом окружала протестующая, возмущенная толпа молодежи, и начинались уговоры, подношения пива — пожалуйста, пусть сыграют еще один танец, хоть один, ну один-единственный. А девушки тем временем стояли в стороне, смущенно улыбаясь, и если музыканты не поддавались уговорам, говорили по-матерински примирительным тоном: «Право, ребята, уже поздно. Ведь нам завтра работать».

В 1935 году «заправилы» были еще совсем мальчишками — от шестнадцати до двадцати одного — двадцати двух лет. Но и в 1938 году они все еще называли друг друга «ребятами», хотя днем — от восьми до четырех или четырех тридцати — это были уже честолюбивые молодые дельцы, подающие надежды чиновники, а девушки служили у них секретарями. И если кто-то спрашивал: «Куда это запропастился Бобби, почему Бобби давно не видно?» — девушка, считающая, что на ней лежит ответственность за него, поясняла, устремив вдаль преданный взор: «У него экзамен». И все, многозначительно закивав, сочувственно вздыхали.

Считаюсь, что девушки опекают мужчин и как бы отвечают за них. Даже семнадцатилетняя девочка, всего неделю назад окончившая школу и попавшая на свой первый танцевальный вечер, где она впервые пила вино, инстинктивно принимала вид сострадательной мадонны, все испытавшей на своем веку, и не хихикала, когда тот или иной «волк» принимался вздыхать и, вращая глазами, восклицал: «Прелестное существо, почему я не видел вас раньше? Нет, я не выдержу. Я сейчас умру!» И, схватившись за голову, отступал перед нестерпимо прекрасным видением. А девушка улыбалась умудренной улыбкой и с первых же шагов в мире взрослых, вся залившись краской, с поистине сестринской озабоченностью уже уговаривала своего кавалера «пойти протрезвиться». А протрезвляться приходилось им всем: с десяток сочувствующих глаз провожало юного героя, спускавшегося с веранды, держа стакан апельсинового сока в руке. И вслед ему взволнованно неслось:

«Ну как дела, Френки?», «Крепишься, Джелли?» А он мотал головой и страдальчески вздыхал, не переставая, однако, коситься наметанным глазом на публику — ведь ему уже десятки раз приходилось проделывать все это.

Да, именно на публику, ибо все здесь было публичным: на глазах у зрителей все разрешаюсь — заводить романы, флиртовать, ссориться. Однако выражения эти никогда не употреблялись, ибо слова — штука опасная, и молодежь инстинктивно избегала пользоваться словами, обозначающими эмоции, или, вернее, словами, принадлежащими к той старой культуре, которую они сейчас пытались заменить новой.

Если между двумя молодыми людьми разгоралась ожесточенная ссора, к ним тотчас спешил Бинки или кто-либо из старшего поколения и прочувствованно говорил: «Ну, хватит, старина, хватит, ребята», и спорящих возвращали в лоно остальной паствы, а они улыбались с виноватым видом — улыбались, хотя эта улыбка была для них смерти подобна. Если какая-нибудь парочка слишком долго оставалась наедине, слишком часто назначала друг другу свидания, то всегда находилось пять-шесть самозваных блюстителей общественного порядка и нравственности, которые, понаблюдав за молодыми людьми, наконец подходили к ним и спрашивали: «Эй, что тут у вас происходит?» Молодой человек говорил: «Ты не можешь нанести мне такой удар, Бетти», — и в эту минуту он как бы говорил от имени всех молодых людей. Девушка же раздраженно и грозно спрашивала (и это раздражение таило в себе немалую опасность): «А с кем это ты был вчера вечером?» — и улыбалась провинившемуся юнцу с уверенностью, порожденной сознанием, что она выступает как бы от имени всех женщин; для юноши ее выговор звучал как порицание всего общества, вызывавшее у него, однако, подсознательное чувство обиды — ведь оно было направлено лично против него.

Эта система выставления напоказ своих чувств была, вероятно, придумана для предотвращения браков; но если какой-нибудь паре удавалось ускользнуть от зорких глаз Бинки и, не вызвав ревности клана, предстать перед всеми в качестве жениха и невесты, их встречали воплями протеста; это воспринималось как возмутительная измена. Если влюбленные все-таки выдерживали, с улыбкой покачивая головой в ответ на предостережения Бинки, заявлявшего жениху: «Смотри, ведь это здорово отразится на твоей работе», а его избраннице: «Неужели тебе охота, крошка, в твои-то годы связывать себя детьми?» — клан, точно те студенистые организмы, которые обволакивают и поглощают все, что попадается им на пути, расступался и принимал в свою среду будущих мужа и жену. Пусть женятся — при условии, однако, что Бинки или один из старших «волков» будет шафером, а молодые сразу после кратчайшего медового месяца вернутся в лоно Спортивного клуба и будут делить с остальными его членами все свои радости и горести. Только браки эти довольно быстро расстраивались. Не одна пара возвращалась в клуб уже порознь, и бывшие мужья танцевали с бывшими женами просто как добрые, нежные друзья, даже ухаживали потом за ними, но — в строго определенных рамках и в строго определенном месте, а именно: в автомобиле, поставленном у обочины; а если эти отношения казались бывшим супругам после свободы брачной жизни слишком волнующими и пара склонна была снова соединиться, Бинки отводил обоих в сторону — только поодиночке — и говорил: «Ты ведь уже раз попробовал и ничего не вышло, так зачем же снова лезть в петлю?» А если это не помогало, то выдвигался на подмогу второй довод: «Ну хоть покрути с кем-нибудь еще. Например, с Томом…» (Или с Мейбл — если разговор шел с мужчиной.) «Послушай, ведь Том чудесный парень, почему ты не хочешь покрутить с ним?»

У членов клуба было уже с десяток детей — «клубных детей», как их называли, которые, как наглядное предостережение рока, спали в своих колясочках и подрастали на веранде среди хоккейных клюшек, пивных кружек и голых ног, пока взрослые развлекались в ресторанах и танцевальных залах.

Человек, впервые попавший сюда, услышав сентиментальное восклицание: «Смотрите-ка, а вот и Бетти, прелестная крошка Бетти», — оборачивался и видел высокую молодую женщину в коротких брюках и сандалиях; волосы ее были стянуты на макушке розовой или голубой ленточкой, а обветренное лицо загорело от бессчетного множества дней, проведенных на хоккейных и теннисных кортах, и новичок решал, что «крошка» относится к девчурке, которую она вела за руку, — девчурка была в такого же цвета трусиках, еле прикрывавших пухлые с перевязочками ножки, и волосы у нее, так же как у матери, были подхвачены на макушке ленточкой.

Ничто не менялось в клубе — так прошел 1935 год, потом 1936, 1937, 1938; настало Рождество 1939 года — и у всех было такое впечатление, что клуб существует испокон веков и будет существовать вечно, как в сказке, где все озарено золотистым светом, все молоды и ничто не меняется. Неподвижный строй голубоватых деревьев вдоль кортов, джакаранды в кадках, выстроившиеся вокруг поля для гольфа, изгороди, чья густая блестящая зелень испещрена красными пятнами цветов, — все это составляло как бы своеобразный магический круг, внутри которого ничего не могло случиться, ничто не могло угрожать, ибо по некоему молчаливому уговору здесь запрещалось спорить о политике, а Европа была далеко. И в самом деле, этот клуб возник точно для отрицания всего, что отстаивала Европа. Здесь не было никакого деления на социальные группы, не было никаких барьеров, во всяком случае — зримых: самый ничтожный клерк из управления железной дороги, самая последняя машинистка были здесь на «ты» со своими хозяевами и на короткой ноге с сыновьями членов кабинета министров; если здесь называли кого-нибудь «воображалой», это считалось самым резким порицанием — таким словом обозначали сноба или человека, ставящего себя выше других; даже чернокожих официантов и тех по окончании танцев частенько похлопывал по плечу какой-нибудь подвыпивший «волк» и говорил: «Славный ты парень, Тикки» или: «Молодчина, Шиллинг» — и даже на их бесстрастных лицах ироническое выражение порой сменялось невольной улыбкой при виде столь неудержимого доброжелательства.


Tags: книги, цитата, чтение
Subscribe

Posts from This Journal “цитата” Tag

promo postmodernism may 3, 2015 22:02 7
Buy for 30 tokens
Привёл в более упорядоченный вид страницу с моими рецензиями, поскольку по данному тегу всё выходит не в алфавитном порядке, а по дате написания постов (от позднего к раннему), то этот пост станет некой рецензиотекой. Сгруппировано всё по группам "Кино", "Сериалы", "Книги", "Эссе". В последнем —…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments